Иштван Сабо
Дёрдя Палфи
Януш Сас

Итак, я был счастлив в Абхазии.

Я сидел на закорках новеньких тогда икарусов и перед моими глазами проносились пятнистые волоокие коровы, лениво гонящие оводов слипшимся хвостами, чумазая девочка смотрела вслед, и в лицо ей фыркала невесомая пыль, и небо гнало грозовые облака, и ледяные реки сводили скулы и спотыкали ноги ребристыми перекатами сложного дна, и стоял посреди реки стол, за ним сидели бородатые люди, и было налито вино и разложен барашек по тарелкам, и они говорили заупокойные речи.

Я тогда решил запомнить это на всю жизнь, передёрнул мозговой затвор, и все получилось: слайд остался без пояснения места и времени, и это было в Гудауте.

Честно говоря, вне Абхазии я тоже был счастлив. Мы причалили в Поти на закате. Фазиси. Выброшенный после киносъемок «Арго». Ещё раскаленный асфальт. Топленое молоко моря. Плесневелые швартовы натянуты, как шейные жилы.

Чёрт его знает, зачем я привязан к той земле.

Зачем я теперь в Москве, средь прохлады унылых берез, где рассудок, и сплин, и родительский долг, и разлита в воздухе невозможность что-то изменить.

Иногда кажется, что мы все - эмигранты из детства. И визы туда не выдают.
Занавес.

http://www.blocada.ru/

справа внизу

Интересные ссылки:
Сообщество анорексия и булимия

Шпаликов был прав – истина проста: никогда не возвращайся.

Абхазия, та, какой помню её, подтерлась, безжалостно подправилась во времени слюнявыми чернилами. Циническим скепсисом, раздраженными выплесками, досадой.

Там, где были люди, стало бессмысленно и беспощадно. Там, где их не было, осталось немое великолепие гор и моря, просочившихся между ними мандариновых садов, тяжелых тисовых зарослей, колких иглиц.

Детские мои воспоминания намазаны повидлом на французский батон.
Мама-экскурсовод возила группы – французские пенсионные экзоты, силезские шахтеры по путевкам, чешские рабочие автозаводов со спрятанной во внутренний карман бехеровкой, румынские коммунистические парторги – в Абхазию.

Было так:

В Сухуми - на «комете». В обезьяний питомник. В шторм обезьяний питомник начинался раньше положенного: заблеванные кресла «кометы», грязная муть нервного моря, насморк тумана, скрежет палок под «крыльями».
В солнце – слепящие дорожки лазури, лощеные черные спинки адалин, горняя фата-моргана в сбитых сливках облаков.

Гагры – удушающий запах эвкалиптов, зимой волшебно возвращающийся с продолговатыми листьями. (Мама лечила кашель под одеялом, наброшенным на голову – лицо обращено в черную заводь эвкалиптового отвара, что налито в ведро.)

Расточительное эвкалиптовое излишество напоенного воздуха Гагр конвертировалось в острые кофейные ароматы из рук сухих женщин в черном, они водили руками над раскаленным песком с притопленными в нем джезвами. Как напёрсточники.

Пицунда резала глаз аквамарином моря, непорченого волнорезами, буйками, кораблями. Голое и ленивое море тут охраняли табуны медуз всех мастей, киселем держащих оборону. Желеобразное пребрежье сменялось многослойными потоками: вдруг в теплом прогретом компоте, где головы туристов плавали яблоками, пятку вдруг взрезал ледяной поток потайного течения.

В этом городе со мною происходит какая-то странная тонкая тоска, сквозь которую, как сквозь игольное ушко, возвращаются утраты.
И они ведут за собой буквы, петитом и курсивом.
В углах наматывается вата «Росинка».


в конце концов, действительно, остаётся только текст
остаются наружные щупальца, отечно и мягко вываленные из стакана
остается кусок желтого твердого сыра
детские носки, брошенные на пол прихожей
разлитая мыльная жижа с провисающим в себя мыльным пузырем
выключенный термостат
непрощенная измена
измененная простата
холодный неман
зима
мама
они меня так называют теперь

Привет!

А я в аду. Пеклом в дышло. Спросонья – в удавку. Солнце выжигает органику напрочь. Тления кошачьей мочи уже нет, только раскаленный дерматин проулков. Выглаженный глянец магнолиевых листьев.

(Пар - в пыль. Шелк - в лен. Щёлк - в печной плен.
Спеленалось. Зарумянилось до корочки.)

Голова чугунная, инкрустирована тусклыми изумрудами глаз. 1 шт.
Ноги и руки – тисо-самшитовые, тонут в морской воде. 4 шт.
Кряжистое тело. Бородавки. Мох. Шейные годовые кольца. 1 шт.

Плавятся причинно-следственные связи: после вчерашнего массажа душит беспричинная ревность. Ярость косых мышц. Безответность посеченного миниска.

Массаж - это связная вполне история, рассказанная пальцами. Исход по ягодичным холмам. Аркада и квест небольшого племени, их пленение в области живота, водопой в яремной впадине и благополучное освобождение в районе копчика.

Прочла разбор Кастанеды (и тенсы) как плагиат и поструктуральный паразитизм, всё политое галлюциногеновой конъюнктурой аля лири-хаксли. 70-е, микология Мексики как авангард биологии, да в то же горло модные шаманистские изыскания (и Мирча Илиаде).
В общем, да, я согласен. Тенса – плагиат. Синкретическое, фьюжн, аль денте.

Пишут, что:
Кастанеда – талантливый компилятор, Хуан – его альтерэго, доктор Джекил. Клер-грин
- бессовестная коммерческая корпорация, которая склеила Кастанеду с миллионами практикующих тенсу. Новая религия, ага, второе пришествие Хаббарда.

Это все возвращает к вопросу об аутентичности. Но если христианство называют крошками, упавшими в еврейского стола, то крошки вполне себе разбухли и дееспособны. Более того, они есть основа моральной организации нынешнего общества. И оно во многих своих сегментах не держит уже натиск.

Поэтому нужно что-то типа Кастанеды, внешне революционное, якобы психопатическое, уклоняющейся в нагваль, уходящее в сновидение, но в реале практикующий аккуратно вписан в социальное, он (в идеале) контролирует свою глупость (и отношения с семьей и сослуживцами), он безупречен (перфектно кладет кирпичи и забивает гвозди – и это не может не приносить социальные бонусы, будь ты мормон, масон или нагваль).

Более того, эта система, по-моему, даже вписана вполне в католицизм и есть его какой-то дальний яйцеклад (здесь, конечно, тезис надо развернуть, но для того надо перечесть и того, и другого, но – навскидку – женский мотив, что женщины более сильные маги - ну и вообще любопытные инсинуации на тему матки как органа восприятия). Самая важная встреча с эмиссаром (где Кастанеде передают полномочия) проходит в католическом храме, делает это женщина (или нечто в её облике). И т.д. (я подумаю ещё, это интересно). Плюс сложный момент с сопротивлением КК ритуалам. В общем, он антикатолик, потому что католик.

Так что, очень интересный клубок интересов и нитяных кончиков. В голове ли самого Карлоса оно сплелось, был ли индеец – в сущности, неважно.

Было изумительное у них, американцев, время, в которое мне уж не попасть никогда, и этим фантастическим сгустком питается многое и многие, само того не ведая (по узости и простоте душевной) – как нынешняя литература дальше серебряного века никак не перескочит.
А читать никто не читает, ага.


А, так вот о тенсе. Практиковать или нет.
Если тенса – крошки с до-ин, тайчи и т.д., то оно и неплохо, в общем. Но кина, по-моему, не будет. Никаких зовов Орла.
Перепросмотр делать можно не в шкафу, а на кушетке и психоаналитика.
Пассы делать с восточным каким-то парнем, с черным поясом, на специально отведенном для этого мате.
А безупречность – это правильно, это мне папа ещё в детстве заставлял стараться, делая уроки.
Делаем приседание и отжимания.
Опорожняем кишечник в позе Орла.


ps
забыла самое главное. текст кк - виртуозный сгусток магмы. беспрецедентная мистическая иллюзия.

Топила сегодня черешневых червей.

1. Дело в том, что артикулировать, конечно, надо. Это полезно для здоровья и пера. Для дикции, так сказать, сердца. Говори сердцем - учит классик.
2. Аксиома №1 созвучна с мифом о том, что ебаться надо, чтоб не заболеть. И, мол, мужчине недоеб вредит. Мне кажется, это исторически порочное лукавство. Ебаться приятно и интересно, но только с тем, с кем и без ебли приятно и интересно. Поэтому …э… вывод напрашивается. Напрашивается? Меня эта возня перестала вдохновлять.
3. Здесь, на безлюдном пустыре под номером 234567898765432, – потому что гигиенично. Как в ватерклозете. Я нуждаюсь в одиночестве, чтоб опорожнить свой мозг. Мне насрать на комменты. Играем в прятки. В неуловимого Джо, которого никто не ловит.
4. Здесь, а не в ноуте, потому что всегда есть слабый шанс, что кому-то небезразлично твое говно. И ты лелеешь его и заворачиваешь в инкрустированную фольгу речетатива и подаешь к чаю, как лакомство. Ням-ням.
5. Я 9 лет замужем, и 5,5 лет мать, и 2,8 лет дважды мать, и лауреат планетарной премии социально впаянных персон, отказавшихся от мозга во имя матки и сиськи, и отказавшейся от космической любви и полетов на марс во имя стабильности мозга и сохранения целостности внешнего своего образа во имя продолжения существования в знаковой системе безальтернативной чёртовой экзистенции, потому что жизнь за рамками слишком сильно закрутила меня в безудержном умопомрачительном танго, что надо было как-то все это прекратить.
6. И я забеременела.
7. И аккордеон сразу выдохнул и замолк.
8. И немного отдышаться.
9. Но ничто и никто не дает ответа: для чего это все.

Ехала с нами такая… Галя. Да, пусть Галя. Корректная, вежливая, не прожорливая (что для поезда ценно и удивительно), средних лет (а в этом возрасте, не преодолев отвращение к людям, вообще трудно удержаться от жратвы), русая (тут не убавишь, не прибавишь) и во всех отношения комфортная женщина. Без посторонних запахов и со столичной орфоэпией. Толерантная к соседским невменяемым детям, их монотонному стрекотанию, их колебательным и поступательным движениям, их водно-солевому балансу и кислотно-щелочным письмам, их яблочному огрызку под подушкой, следу от мочевого камня на силиконовом горшке оранжевого цвета, жирных отпечатков их пальцев на окне купе, их фисташковой скорлупе в русых волосах, рифленых следов их ботинок у изголовья, пластилиновых колбасок на алой дорожке, их, привязанных поперек прохода сдвоенных шнурков, орал-орал ночью, уснул под фонарем и стук, карданные перекрестки, тяжелая грудь под горячим ртом, тетрадки съехали набок, одна завалилась на лыжную тропу, кино со строго сдвинутыми бровями, я теряюсь от этого взгляда, стоянка ноль минут, не расплескать бы.